neithere

Python, Music, Laziness

Странеллы

Пятнадцать “странелл” написаны в 1999–2001 годах.

Название цикла – смесь слов “странный”, “странствие” и “новелла”.

Новеллы приведены в прямом хронологическом порядке.

Трок

Я думал над словом “Трок”, пытаясь понять его значение. Было прохладно; три облачка улыбались с запада на восток.

Под колесами шуршал песок и мелкие камушки. Этот звук поднимал к сознанию пузыри ностальгии и апатии, несшие в себе песчинки воспоминаний, уносимые ветром в сторону моего движения.

Что может означать это слово? Может, оно составлено из двух? Трех? Трок... не-ет. А, может, сокращение? Трок, трок... тр... т... не знаю... чёрт, ничё не лезет в голову. Четыре буквы... Трок... Тр... А, три! Не-ет, не то...

Велосипед шел по дороге ровно и приятно. Сзади и спереди была дорога, а справа – лес. Слева же находился обрыв... Внизу все скрывалось под утренним туманом. Лишь где-то вдали из него вздымалась скругленная пирамида скалы. Но это все было внизу. Тишина, усиливаемая спокойствием и легкостью; пробуждающееся стрекотание трав; еще ночной шелест дубров; и – молчаливая улыбка тумана внизу.

Трок – может быть, имя? Но чьё?! Мое имя иное, оно непроизносимо; Их имена – это Их сущности; что это?!. Быть может... местность? Место?.. пространство?.. Солнце, светло-желтое, как тогда, почти белое, просыпающееся сквозь реалистичную атмосферу, слегка освещало все вокруг, что только могло отражать свет... Мои глаза покрылись инеем блеска, насколько я мог видеть. Внизу туман светился тускло-тускло, и свет звезды его не достигал.

Какое отношение “Трок” имеет ко мне? К Миру? На мгновение показалось мне, что на горизонте проявляются вереницы темных человеческих фигур. Я похолодел… Трок! Трок!, – пронеслось в моей голове быстро, как перед смертью.

Нет, я ошибся. Поэтому и “на мгновение”. Кто знает, что это было в реальности... Боже, что я говорю! Какой кошмар – реальность!!! Какое идиотское понятие... Фосфор неба был прозрачен. За ним виднелся мрак, столь черный, что я испугался упасть туда. Я сделал неверный шаг влево, смотря вверх со страхом, и чуть не сорвался вниз, с обрыва, в этот… да, я неожиданно, первый раз, задумался над его названием. Невероятно сильным было желание прицепить ему “Трок”. Но что-то сдерживало меня; что-то говорило, что это слово нужно приберечь для чего-то иного... Ну, естественно, у меня тот же вопрос возник.

А дорога текла, текла дальше… Я положил велосипед на нее и пошел вперед. Потом, через <...>, увидел его впереди. Впрочем, я знал это; мне было сказано: выход – трок.

А, может, перевернуть? К... ко-орт. Корт. Не-еа, не то, это уж точно.

Я взглянул на Лес. Декорации... Я взглянул на Небо. Кольцо; отражение неба... я посмотрел на каньон. Я всмотрелся в каньон. Что-то на некоторое время отделило мою кожу от мяса и костей, будто бы они были, и взвило разум наружу. Тумана не было. Я подошел ближе к краю обрыва.

Это... это – Трок, – подумал я. Я сорвался вниз. Я падаю... Оно ближе... А может быть, ст...

20.03.1999, 22.03.1999, 26.06.2000

Сумасшедший

<...>

Дороги

Зачем вдруг понадобилось ему высовывать голову из окна?.. <...>

Утро

Мне было печально тем немного детским утром, потому что на том конце взгляда, оклеветанного оконным стеклом, в плоском месиве тусклого сереющего неба плавала слабая белесая лужица, почему-то являвшаяся Солнцем на тот момент.

Внизу стыла слякоть, стараясь запомнить чьи-то следы, забытые и почему-то считавшиеся тогда бесполезными.

Я помнил, что где-то там еще не так давно в ручье плыла маленькая белая соринка, и я брел вдоль причудливых изгибов мелкого ручья, и соринка долго стремилась по пленке яростной и по-своему бурлившей мелкой воды, и самозабвенно кружилась на крутых поворотах, и вдруг врылась в слабый порожек, и ее не стало заметно, а путь ее замер здесь. И мне вначале стало странно, что она не плывет больше; и далее стало жутко, ибо я осознал, что она больше никому как бы не нужна, и я забыл бы через миг; и затем я впал в ужас от осознания невероятного количества подобных объектов разных размеров и новых мигов их необратимости. Это была новая оболочка.

И, вспомнив сей забавный случай, я включил чайник, чтобы через какое-то время испить чай.

Ночь

В окне висело два моих полупрозрачных двойника, а за окном сквозь свет комнатной лампы всхлипывал ночной дождь. Он беспомощно теребил комнату за металлический подоконник, но я был слишком одинок в этой огромной черной ночи, небо которой поглотило весь мир.

Нелепые звезды каких-то желтеющих комнат противоположного здания пытались докричаться до меня, но безнадежно тихо шептали мне, что я не один, так как между мной и этими огнями уходящего в прошлое всей своей громадой ночного города лежала гигантская зияющая пропасть ночи, простиравшейся во всех направлениях, глотавшей без ощущения вкуса, как таблетки, всё, что могла достичь, непрерывно расширяясь.

Передо мной горела настольная лампа. Чуть далее тускнело мое лицо на стекле. По всему этому, будто капли дождя, расплывались образы людей, когда-либо видевших мое лицо.

Я искал среди черноты точку опоры, но Луна скрылась от моего взора. Я чувствовал себя внутри пузырька воздуха, всплывающего из морских глубин. Выше он лопнет – и я кану вниз беззащитно.

Я чувствовал холод, я чувствовал под ногами листья осени, и лед моего сердца выглядел удивительным по красоте кристаллом. Мне было страшно.

Утро.2

Начиналось сереющее утро, скулящее полосами металла по горлу. Солнце проявляло гложущее небо высокомерие и пило чай без нас; никто и не ждал его в обглоданной холодом кухне, но его вид всегда приземлял и впаивал в окружающий нас мир.

Тиканье сизого воздуха сквозь серые как ночной потолок акварельные тучи доносилось удушающе слабо.

Пора было питаться бутербродами с сыром, хранившими тепло рук, и выходить из теплящейся следами ног в коридоре и угасающими одеялами квартиры в голодную смерть хладнокровной инеющей вечность зимнего полумрачного заката ночи. Это начинался очередной человечий день незапямятованных времен.

Мягкие кристаллы

Однажды, подсвеченной беззвездной ночью, когда летучие мыши блуждали под высокими потолками, эпилептически дрожа своими тонкими крыльями, кромсая безответный воздух когтями ломких лапок, я, освещаемый пристальным лунным светом через огромные открытые окна, спал, погрузившись в кошмары как в бассейн с кислотой.

Воздух, окружавший мое существо, был кристально чист и пыльно прозрачен. Он был таким, будучи продуваемым светом.

Я поднялся во весь рост над своим телом, ощущая себя настоящим. Я поднял голову сквозь потолок и осмотрел галактику. Но зубы заныли от необходимости погрузить их нечто, подобное резине; десны пенились, и я сжал зубы до безболезненной крови; зубы частично выдвинулись из челюстей; я подумал, что, если когда-то проснусь, буду тосковать по утерянным зубам. Мои руки сжали атмосферу, но окружающее пространство было немного вязким и упругим, так что мне не удалось сжать пальцы. Я схватил Луну и размял ее в ладони. К моему удивлению, она не восстановила своей округлой формы.

Я аккуратно передавил одну за другой маленьких летучих мышей, сновавших под высокими потолками – там, внизу, то есть выше. Я хотел, чтобы от них не осталось ничего, но они маленькими комочками попадали на каменный пол, и волна человеческой крови хлынула вверх по стенам, и из пола стали расти белевшие во тьме зубы – человечьи зубы. Я собрался кричать, но почему-то мир этого не допускал. Вот и еще один ключ... возможно, я бы просто проснулся от крика... капли крови с огромной высоты моего рта падали далеко вниз, и там создавали звук ударов.

Я покинул свой сон, и только удары молотка за стеной остались от той реальности, все гармоничнее сочетаясь с этой.

Засыпая в обратную сторону, или просыпаясь от сна, я взял кружку горячего крепкого чая с молоком и начал пить его, обдумывая физику этих переходов, плавных как теплое сливочное масло.

Всё, во что я не верил

...И вот полусвет достиг уключин. И события заскрипели, размешивая мутное время. Со сводов целились остроконечные камни, и молчали, упуская уникальную возможность, но не имея момента разрушиться в основании и, умножая скорость падения, врезаться в жизнь.

Множество тончайших глаз в чернеющем окружении бросались в образ бликов на пузыристых камнях тьмы. Бросая лучи света на невидимые своды пространства, я открывал для себя движение по далекому змеетелому ходу, но со временем я стал замечать, что мне сложно возвысить голос, и когда я вопреки страху своему крикнул, то не гулкое эхо было мне ответом, а лицеподушечный гул закрытого помещения.

...И когда я, глядя на кого-то, заметил в ком-то проступающие еле заметные черты своего лица, я понял, что не открывал своих глаз. И замыслил я открыть их; и страх поглотил меня жадно. Я ощупал лицо – и понял, что оно есть отражение. И со временем я стал замечать закономерности, но стереотипность мышления моего мешала найти им применение.

Но однажды я умер – и увиденное поразило меня. Все мои лица сонмом проглотили меня, и я нырнул в них, глотая все, во что я верил.

...И вышли семь коров тощих, и пожрали семь коров тучных, и не стало это заметно по их телам...

И вера во всех уничтожала ключи. И поднял я голову в последний раз, и понял я, что никого кроме меня и никогда.

И все, во что я верил, камнем легло в безднах моей души, явившейся мыслию среди лиц, корчившихся в жадном страхе, в коем билось эхо, и вокруг коего вился змеетелый ход, скрипевший пустыми уключинами у безбрежного неочертимого океана.

Екатеринбург, 10.08.2000

Первые фонари

Был такой человек – Арим Арутамра; он был Псих. Он открыл Арматуру Мира.

Позади истлевал луч большого города. Падая лицом в самый бездонный космос, мертвец по нелепому стечению времени был развернут выцветшими глазами в сторону далекого захлебывающегося от морщинистого страха огонька.

Позади истлевал луч большого города. Настигая черные дыры, мертвец всматривался в них, думая, что это – глаза ему подобных. Настигая же светящиеся звезды, мертвец размахивался, и ржавый меч его выскальзывал из окостеневших пальцев.

Позади истлевал луч большого города. Мертвец заходил в гости, снился и уходил. Он смеялся, странно приоткрывая рот – чтобы никто не увидел, что находится за синеватой кожей. Он смотрел вперед, во мрак, а за сломанным позвоночником его спины открывались сундуки с золотом и бриллиантами.

Позади вращался Мрак. Звезды слились в один светлый тоннель, и, ударяясь о кожу лица мертвеца, медленно истощали ее. Мертвец скалился алмазными иглами во рту, и глаза все глубже уходили в череп от непостижимой скорости.

Позади вращался Мрак. Мертвец расставил руки, их кости заскрипели как мачты парусника, и мир сливался в одно лицо с мгновенно чередующимися и страшными до неузнаваемости чертами лица.

Позади вращался Мрак. Мертвец листал мосты через время как сборник стихотворений. Мертвец хохотал, открывая рот до разрыва кожи лица, и сквозь рот была видна огромная дыра в черепе. Мертвец налету сделал себе крылья из кожи спины, в которой качался нож.

Мертвец ходил по лабиринтоидным улицам и зажигал фонари. Если он видел, что фонарь уже горит, мертвец думал, что уже был здесь. С каждым новым зажженным фонарем гасла старая звезда; с каждой новой улицей время оборачивалось вспять.

Мертвец ходил по улицам и зажигал фонари. Но вот он ослеп; и не видел он, что фонарь зажжен, и тушил его, не видя, что уже достиг угла улицы, и поворачивался вспять.

Мертвец ходил по улицам и зажигал фонари. С каждым новым мигом невидящих глаз он все ближе подбирался к концу.

Позади истлевал луч фонарей большого города. Начиналось утро, а мертвец терял кости черепа. Внутри черепа была абсолютная пустота. Свист полета был памятью, но мертвец не видел себя даже сам, своими исчезнувшими глазами, своей памятью черных глазниц.

Екатеринбург, 16.09.2000

Живостранность

Проскаливая зубли в потьму, не различаемую насквозь чудовидящими очамлазами, живостранность плотно ступает лапами по слюносенней землистве. Чудятся огоньки, чудятся оскалоглаза. Небо в приступе страха блещет прогалинами, и тучи мчатся в ночи что есть сил.

Бешеных глаз ветер кружит и рвет лист дерева; лист стремглав бросается в небо, и оттуда с неверием в праведность рушится на кромлех опушки. Живостранность вьется в стволах, недоверчиво страшась ветра и древес.

Скалы качаются во ветромысли и угрюмо прячутся в самосебя, шершавя спины поверхности. Самозабвенная Луна иногда успевает плюнуть в межтучеколодец, и видит как тучи изнутри и снизу страшнозаряются молниеносным вакуумом. Вспышки поднимаются со дна как пузыри. Кажется, пузыри времени.

Живостранность уворачивается от капель дождя и время от времени сжатозубло, с чувством оклеветопредательности смотрит на судорожно глотающее воздух небо.

Стволы деревьев, холмы, реки проносятся мимо мчащегося существа живостранности по чудовищным кривым. Облака на небе склеиваются в неровные полосы. Краснозакатывающееся небо проваливается под лапами, и Луна, в ужасе отпрянув, безмолвно и зачарованно смотрит вслед живостранности.

Льющийся след утекает под голову черному исполосованному звездами миру.

Наступление

Я долго стоял на холме, вечные травы коего обдувал ветер. Я видел, как дышит в полусне река; на ее блестящей коже заметны были сумеречные облака. Лес вдалеке темнел и темнел, возрождая смутную боязнь. Я окидывал взором луга. Вот они стали еще тише и темнее. Мне никуда не нужно идти.

Обычно в это время в тех домах загорались огоньки, оттуда доносился обеспокоенный лай прикованных собак... Шел дым из невысоких труб... Они там собирались на ужин, потом гасили огни, ложились спать, и перед тем как заглушить впечатления от очередного дня, обменивались странными рассказами о том, чего никогда не видели, в существование чего разумом не верили.

А мне никуда не нужно идти. И собак там нет, и свет лишь от сумерек.

Где-то в глубине леса упало дерево. Тишина. Я долго вглядывался в этот лес, но так и не узнал, какое именно дерево упало. Зато я заметил, что ветер ходит и там. Я ненадолго прикрыл глаза, и мне неожиданно стало невыносимо страшно: я поспешно открыл глаза, немного поморгал – и, кажется, все – так же... но я уже понимаю, что все подменилось. Вокруг все не то. Но мне никуда не нужно идти... в лесу ходит ветер с длинной косой и печальным лицом... Он бросает взгляд на меня – но не видит меня, и все так же безнадежно продолжает свой путь. Я немного улыбаюсь своей памяти, и пытаюсь заметить те самые контуры сквозь вечернее небо, но пока я не вижу ничего незнакомого.

Ветер, прикрыв очи, скользит по холму, и травы сонно моргают – и засыпают вновь. Я же смотрю, как засыпающая черная река пытается двигаться, и в ней отражается уже почти ночное небо.

Замок духов

Громыхнул гроб, и молния вцепилась искряными когтями в тонкую линию процессии. Линия тянулась творчество глаз и загибалась за горизонт. Раскачивающимися пятнами света дышал город, под городом переливалось или небо, или море.

Раскат грома оцепенел, и долго еще ходило эхо по гулкому пространству и шерстяным переулкам сырой полутьмы, заглядывая собачьим взором в утомленные и потерянные глаза. Всплывает песок, или это дно пруда неумолимо приближается к очам разочаровавшегося. Ил взметнулся, или это тот, кому все наскучило, медленно опускается лицом вниз. он задохнулся наглухо, и это было так, как если бы он прикрыл рот. Он поднимается выше и выше... Он сожалеет, но ему весело: прошло, все прошло.

Медленно, мертвенно медленно совершают бесчувственные кувырки ночные тучи, стылые глыбы. В них плавает заброшенный детской игрушкой незабвенный мяч Луны, как и всегда в это время. Капли воды отрываются от океана, поднимаются вверх, и затем возвращаются назад, оставаясь там навсегда.

Или песок вздымается двуликой башней, или это небо продавливается навстречу случайной точке на поверхности... Но мы видим Замок Духов, что бы это ни было на самом деле. И, поскольку на самом деле нас нет, никто не может даже ложно опровергнуть наличие или отсутствие его. Поэтому громыхнул гром, и молния осветила пустой горизонт.

Детство (сказки)

Чай в кружке треснул, и от раскола в глубине льда разбежались паучьими лапками иголочки разрушения. Кружка стояла у матового окна на пушистом от снега подоконнике. Облака, как серия жестов, выражали отсутствие настроения... летели птицы, едва заметно ворочая черными крылами в голубой выси. Лучилась она; то ярок, то как-то вдруг сумрачен до страшного был снег внизу. Серые дома – домысливались то выкатывающиеся из смертельной головы глаза, то плетеная пластмасса горшка для цветов из глубин детства, когда все было мифом, все было как положено, новым и спрашиваемым. Вот зеленые длинные листья свисают из плетеного белого горшка, что в недостижимой выси вплотную к стене; вот в руках машинка, огромная как собственное тело; вот идет кто-то большой мимо меня, садится в далекое кресло, крутит телефонную крутилку, говорит какими-то словами, то повышает голос, соглашаясь, то долго тянет “не-ет, ну...” – и прочее. Смотрю, как едет вокруг меня машина – совсем, наверно, как настоящая – и вот я ее поднимаю обеими руками (потому что она ведь очень большая) – и она – вж-ж-ж – летит сам самолет... Да, где-то у меня когда-то самолет был... Я плачу, потому что не могу его взять, потому что мир такой большой – потолок вообще вон как высоко! – и потому что не знаю, правда ли это, что у меня есть оранжевый пластмассовый самолет, который так плохо плавает в ванне – куда хуже чем черная с зеленым пластмассовая лодка и черная с оранжевым пластмассовая лодка тоже!&amp;nbsp;&amp;nbsp;Я прислоняюсь лбом к тонким деревянным круглым палочкам – стенке кровати – и, несмотря на то, что правый глаз совсем закрыт палочкой – я вижу вон ту далекую стенку комнаты! И даже вообще что угодно в комнате вижу! Значит, я могу видеть сквозь вещи! Надо сообщить об этом маме; она, конечно, обрадуется – вот только вдруг она слишком разволнуется? Вот и она идет... но что-то она не радуется, а улыбнулась и вздохнула лишь. Ну почему, почему всегда так?!. Я, может быть, расстроился сейчас – и больше никогда не вспомню о том, что могу видеть сквозь вещи, а ведь это могло бы пригодиться... Я лежу и смотрю в потолок. Он так высоко, так высоко!&amp;nbsp;&amp;nbsp;Вот узелок на одеяле... это, конечно, заяц. Только одна голова, ну да это ничего. Можно попробовать маме сказать – она, конечно, не позовет охотников, и, может быть, даже даст зайцу морковки... а, хотя, нет, она опять улыбнется...&amp;nbsp;&amp;nbsp;Но лучше всех – тот страшный и нехороший рыцарь с длинным ржавым волнистым мечом! Он чужой, плохой, но его меч так волнист, у него такая длинная белая борода... его надо бояться... И та неживая старушка, что нанизывает головы хороших на колья... она потом упала в огненную реку, но каждую ночь она вновь возвращается... Их надо бояться, они очень плохие, и они всегда будут висеть где-то над нами.

Строки

Он зашел в свою комнату, бросил сумку в угол у двери и устало лег на диван; ему было очень приятно так лежать, мышцы его отдыхали. Но вот к нему вернулось желание узнавать новую информацию. Он взял газету – но газета была стара. Он встал и посмотрел чуть рассеянным взглядом наискось по своей комнате, подошел к стене, поправил свой портрет в короне с изогнутыми длинными зубьями, бросил взор на стол, приблизился к нему и взял с его поверхности бумажонку с темневшими на ней двумя строками:

Зайди на мою могилу. Сейчас.

Он немного повертел бумажку в пальцах, скептически разглядывая золотистые переливчатые буквы. Очень, очень красиво. Это ж надо было столько вложить в какие-то жалкие две строчки! Вот, когда нужно произвести впечатление, ни на что не поскупится, вот как.

Он задумался, глядя на густые облака в окне. На пустой стакан в раковине – да, да, он там, забыл... то есть не забыл, а не успел вымыть...

Он направился в кухню, по пути запнувшись о собственный ботинок в прихожей – и затем отрегулировав его размещение. Моя посуду, он думал о золотистых чернилах. Какое несовпадение – чернила – должны быть черными – а тут – золотистые!

Он устал от обилия тире и положил стакан на решетку в шкафчике. Решетка в одном месте сломалась – надо бы починить, или даже заменить ли... Он справился у своих часов о времени – и полез в холодильник. Как всегда, ничего нету кроме голландского сыра и отечественной колбасы. Порезав колбасу, он задумался. Убрал колбасу обратно в холодильник, отрезал большой кусок сыру – и съел его, лакомясь.

Затем он, оставив сыр на столе, двинулся в прихожую, надел ботинки, шарф, куртку (потеплее – зима, однако), натянул на уши шапку, оглядел обозримую часть квартиры, убеждаясь в том, что свет везде выключен, слегка приподняв брови, с ничего (как всегда) не выражающим лицом, произнес:

– Ну... сейчас – так сейчас...

...И ушел, мягко хлопнув дверью, от чего по квартире прошла тихая звуковая волна.

Аллея

..Я шел по пустынной осенней аллее, и вдруг передо мной появился человек, тут же взмахнувший руками и подбежавший ко мне:

– Это – единственное, что ты создал, – сообщил он мне, – и это потрясающе!

Я отклонил голову немного назад и влево, и посмотрел на него так, придав удивленное и немного туповатое выражение своему лицу.

– Да что ты!, – дополнил я.

Он похлопал глазами, приоткрыв рот, затем прищелкнул пальцами – и я отвернулся, зевая. Я пинал желтые листья, и они подпрыгнув, разваливались. Однажды они рассыпались в собаку, она тявкнула – и какое-то время бежала рядом со мной; потом ей показалось, что где-то мелькнула птичка – и собака исчезла с дорожки. Я забавлялся тем, что мне все никак не могло наскучить смотреть на листья.

Смеркалось; я шел в темноте. Листья влажно поблескивали со всех сторон, и весьма любопытным было разбираться в своей жалости к блеску заобочинных пространств. Почему-то в какой-то момент я почувствовал, что ни за одним из чернеющих со слабыми отсветами деревьев не таится странное мифическое существо; я один здесь, и я владыка этого мира.

Из мрака, откуда-то из-за деревьев выскочил тот самый пес, неся в зубах чтото блестящее; собачьи глаза таили в себе улыбку. Я наклонился, снял с собаки ошейник, а пес стал играть с чем-то блестящим. Я медленно шел, и мои шаги свежим эхом раздавались по ночной аллее. Я вертел в руках ошейник... это было большим разнообразием – после рассматривания одних только листьев. Но вскоре это мне наскучило – и я забросил ошейник куда-то вперед, во мрак. Пес убежал за ошейником.

Я шел и смотрел, как мои ноги приминают словно покрытую барашками – как море – дорожку, атмосферой которой были листья.

Светало. Я шел, подрывая шагами лиственную пелену. Я наступил на пустой ошейник, поднял его, и так брел еще какое-то время, разглядывая ворсинки на нем – в тусклых лучах восходящего дня. Но это занятие показалось мне слишком тоскливым, я размахнулся – и ошейник полетел в лазурные глубины неба, алмазные дали которого одной большой и близкой прозрачной звездой блестели сквозь ветви деревьев.